Βάτραχος-ταξιδιώτης (az_67) wrote,
Βάτραχος-ταξιδιώτης
az_67

Categories:

Первая встреча с ней

Ноябрьской ночью 1974 года, когда в доме умер дед (отец матери), меня, семилетнего мальчика, спешно отправили к бабушке по отцовской линии, живший на соседней улице. Поберегли ребенка. После похорон отец забрал меня обратно домой, и я погрузился в непривычную торжественную атмосферу траура. Близкие, постепенно выходя из анабиоза, обнаруживали, что в окружающем их мире тоже умирают люди. В течение несколько месяцев после смерти деда, одно за другим сыпались известия о внезапных смертях его сослуживцев и старых друзей-ровесников. Сегодня семидесятилетние люди могут выглядеть подтянуто и моложаво. А во второй половине XX века семьдесят лет – уже дряхлый старик. Ни стентирований, ни шунтирований, ни профилактик. Какой автомобильный мотор выдержит пробег в двести тысяч километров без единого техобслуживания…

Только и разговоров было тогда в доме, что о смертях. Тот умер внезапно, тот скоропостижно… Женщины - бабушка, мама, дядина жена и сестра покойного деда Софья Яковлевна реагировали на известия подчеркнуто эмоционально, громко охая и всплескивая руками. Как это ни кощунственно звучит, но при всей печальности подобных новостей, было в них, по-видимому, и нечто облегчавшее страдание женщин нашей семьи. Так уж устроен человек - легче ему, когда не одинок он в своем горе… Если знания порождают, печаль, то незнания от печали, естественно, ограждают. А потому ребенок лишь проникается гнетущей атмосферой, не будучи в состоянии ощутить всю остроту боли, осознать невосполнимость утраты. Смерть, как реальная угроза существованию еще не может восприниматься всерьез, а ее тень, случайно промелькнувшая вдалеке, только будоражит воображение.

Я выбегал в коридор с открытым ртом, только заслышав знакомые оханья: «Как умер ?», «Когда ?!», «Да ты что ?!»». Сейчас я готов заткнуть уши и зажмурить глаза в подобных ситуациях. А тогда... Мурашки по коже, сердце колотится – страшновато, но так любопытно. Нечто сродни удовольствию, получаемому при возрастающем напряжении в триллере... «Вчера ?!», «Внезапно ?», «Как, уже похоронили ?!... Я приставал к родителям с расспросами, выяснял личности умерших. Родители машинально отвечали, а я быстро запоминал все фамилии и имена-отчества. Я постоянно прислушивался к телефонным разговорам взрослых, а потому часто был в курсе событий одним из первых, и оказывался в нужном месте за секунду до того, как бабушка огорошит маму, или тетя огорчит ничего не подозревающую бабушку страшным известием. Сейчас, сейчас ей скажут. А она как ахнет. А те как охнут… Ну давайте, давайте, же ! Шоу маст гоу.

Уж не помню, кто и при каких обстоятельствах известил однажды бабушку и маму о смерти одного старинного дедовского приятеля из Москвы. Женщины привычно охнули и предались воспоминаниям, что свидетельствовало об их знакомстве с умершим. Через пару часов к нам в гости зашла сестра деда, Софья Яковлевна, и я уже вился вокруг взрослых, в ожидания очередного информационного взрыва. То ли я в данном конкретном случае переоценил значимость персоны покойного, то ли сестра деда с ним не была знакома, но время шло, пили чай на кухне, а Софье Яковлевне никто ничего не сообщал. Наконец, я не выдержал и отвел маму в сторону.
- Ты что, ничего не собираешься говорить Софе ? – разочарованно прошептал я.
- А что я ей должна говорить ? – насторожилась мать.
- Как что ?! Что Бланк умер ! – я тщетно пытался вернуть ускользающую трагичность момента.
- Ка-акой Бланк ?! – рассвирепела мать, вмиг прозревшая по поводу моего нездорового интереса – Каждой бочке затычка ! Какой Бланк, я тебя спрашиваю ?
- Геннадий Осипович ! – уверенно произнес я имя человека, которого в глаза не видел и о котором ничего не слышал еще несколько часов назад…

После молниеносно последовавшего за этим материнского внушения, грубо попирающего нормы ювенального права, мой интерес к теме чуть угас. Во всяком случае, на время...


...Первый месяц после похорон деда дом утопал в цветах. Не иссякал поток утешавших бабушку коллег-преподавателей и бывших студентов, уже превратившихся к тому времени в солидных работников советской торговли. Со всех краев шли открытки-соболезнования – большие, винтажные, с золотым тиснением и однообразными текстами. Открытки мне ужасно нравились и, вскоре, я понял, как смогу принять свое посильное участие в важном деле. Ведь так просто было совместить приятное творчество по созданию красивых открыток с полезной деятельностью по поддержанию всеобщей скорби. И я сам начал писать соболезнования нашей семье. Я криво резал ватман на куски и также криво складывал вырезанный кусок наподобие открытки с разворотом. Для написания траурных текстов я использовал фломастеры всех возможных цветов, выписывая буквы, каллиграфическим, как мне казалось, шрифтом. Вокруг текстов я вырисовывал всевозможные рамочки, обрамлял углы кустарных открыток узорчиками, цветочками и даже изображениями животных. Тексты мои, впрочем, как и образцы, не отличались разнообразием, однако писались от души.

Не разобравшись в этических нормах составления соболезнований и их коренного отличия от поздравлений, я в начале адресовал соболезнования самому покойному, начиная тексты со слов «Дорогой Ефим Яковлевич !». Но взрослые указали мне на некорректность такого вступления, и я стал копировать оригиналы с их обращением к вдове, то есть бабушке - «Дорогая Надежда Генриховна !». Далее, подражая характерному стилю, я в официальной форме сообщал бабушке о том, каким ударом для меня явилось известие о смерти ее мужа... Шли дни, недели, месяцы. Бабушка все чаще отвлекалась на домашние дела, забывая на некоторое время о своем горе. Но я не позволял расслабляться. Закончив работу, я смущенно подкрадывался к бабушке и протягивал ей новый некрологический шедевр. «Бабушка, вот. Еще одно…» - сообщал я ей траурным голосом. Бабушка дрожащими руками открывала «соболезнование», менялась в лице, а то и начинала плакать, что пробуждало во мне ощущение значимости своего труда.

Через некоторое время мне этого показалось мало. Сколько же можно писать короткие стандартные соболезнования. И я решил обратиться к бабушке с открытым письмом. Я отбросил оформительский китч и написал письмо шариковой ручкой на грубо выдранных из тетради листиках в линеечку. Честно говоря, ничего особо нового в письме я не сказал. Письмо являло собой переработку и компиляцию уже известных соболезнований, в которых я хорошо поднаторел. Я, конечно, удлинил текст и усилил надрыв, стараясь перемежать общепринятые клише с выражением искренних чувств. Но самое главное, в этом письме я задействовал совершенно безотказный прием – пообещал бабушке свою посильную помощь в связи с постигшим ее горем. Выразив по ходу письма не менее пяти раз свои глубочайшие соболезнования и подробно описав неизмеримость испытываемой скорби, я также клятвенно пообещал, что в свете последних трагических событий я таки стану послушным мальчиком, что, несомненно, облегчит и без того тяжелые страдания всех окружающих. Я знал, на что давлю – вопрос моего послушания оставался одной из наиболее острых и актуальных проблем внутрисемейных отношений.

Эффект письма превзошел все ожидания. Отнесшись сначала недоверчиво к очередному homemade соболезнованию, бабушка все же вчиталась, и… вскоре заревела белугой. В течение нескольких дней бабушка зачитывала мое письмо всем, кому только можно, каждый раз не в силах сдержать слез. Практически на пороге квартиры она зачитала письмо пришедшей с работы маме. Мама всплакнула и долго меня обнимала. Вечером бабушка позвонила невестке и громко, с выражением, прерываясь на всхлипывания, вновь озвучила мое обращение. На следующий день к нам заглянула соседка Раиса Абрамовна. Дверь в бабушкину комнату была прикрыта неплотно. Соседка прочитала мое письмо вслух, и они зарыдали на пару с бабушкой. Трубно высморкавшись, Раиса Абрамовна, наконец, поделилась впечатлениями: «Нет, я не могу поверить, что все это мог написать семилетний ребенок !»… Я подслушивал, и меня переполняла гордость.

Правда, сил по сдерживанию своих чертиков хватило у меня ненадолго. Примерно уже через неделю, я нарушил свои же мирные инициативы, и разъяренная бабушка потрясала перед моим носом пресловутым открытым письмом: «Лгун ! Мерзавец !» - надрывалась бабушка – «Ты же клялся ! Грош цена твоим клятвам !». Теперь рыдал уже я...

lama
Tags: Проза
Subscribe

  • (no subject)

    В магазине на лотке с мелкой мороженой рыбой было написано еврейскими буквами "קוריושקה"(корюшка). Я обрадовался, купил. Дома обнаружил, что…

  • (no subject)

    Давно не пробовал себя на ниве футбольного оракула. Прогнозы свои я решил скрыть, чтобы не сглазить. Но заскринил с датой и временем. Сейчас,…

  • (no subject)

    Судя по вчерашнему выступлению, это белобрысый парень может стать настояшим лидером и суперзвездой «Красной Фурии». Полной уверенности в таких…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 33 comments

  • (no subject)

    В магазине на лотке с мелкой мороженой рыбой было написано еврейскими буквами "קוריושקה"(корюшка). Я обрадовался, купил. Дома обнаружил, что…

  • (no subject)

    Давно не пробовал себя на ниве футбольного оракула. Прогнозы свои я решил скрыть, чтобы не сглазить. Но заскринил с датой и временем. Сейчас,…

  • (no subject)

    Судя по вчерашнему выступлению, это белобрысый парень может стать настояшим лидером и суперзвездой «Красной Фурии». Полной уверенности в таких…